В этом году исполняется 330 лет со дня окончания процессов над ведьмами, которые почти два десятилетия терзали Моравское маркграфство. Менее известным фактом в нашем регионе, пожалуй, является то, что подобные процессы проводились и в Скандинавии со времен Средневековья. Они отличались от наших тем, что подсудимыми были в основном мужчины, а также характером совершенных преступлений, таких как ограбление церквей. В то время как в нашей стране замученные женщины признавались в поклонении дьяволу, в Швеции в некоторых случаях несчастных судили также за служение Одину. Это вполне объяснимо, поскольку с приходом христианства первоначальные боги образно «пали» с небес в ад, откуда они все еще были доступны людям, и те, по-видимому, пытались с ними связаться. Поэтому сегодняшняя сокращенная статья из двух частей посвящена появлению Одина в записях вышеупомянутых процессов. В первой части автор пытается определить контекст подобных упоминаний и анализирует их, во второй части он приводит несколько случаев появления Одина в колдовских практиках в последующие столетия вплоть до двадцатого века.
Статья, опубликованная в журнале Scandinavian Studies, написана Стивеном Митчеллом, профессором факультета искусств и наук Гарвардского университета. В ней рассматриваются различные жанры и периоды скандинавской культуры и литературы, с акцентом на народные традиции, мифологию и легенды позднего Средневековья и раннего Нового времени.
1484 год стал знаменательным в истории европейского колдовства, поскольку в этом году папа Иннокентий VII издал папскую буллу Summis desiderantes , текст, который впоследствии прославился для будущих поколений, будучи включенным в качестве введения к руководству по охоте на ведьм Malleus maleficarum (см. Institoris и Spengler). Защита и поддержка папой своих немецких инквизиторов, как таковая составляла суть Summis desiderantes , интерпретировалась по-разному, но один неоспоримый вывод, который можно из нее сделать, заключается в том, что эта декларация свидетельствует о возросшем интересе к колдовству и другим дьявольским деяниям в Северной Европе. Это согласуется с растущим транснациональным интересом к торговле дьяволом, поскольку в том же 1484 году в Стокгольме состоялся суд за кражу и отступничество. Стенограмма гласит следующее:
(27 октября Рагвальд Одинскарл признался в ограблении следующих церквей: сначала дважды церкви в Скепптуне, а затем по одному разу следующих церквей: в Маркиме, Оркесте и Валлентуне. Он также признался, что служил Одину семь лет и что его сообщницей в планировании и совершении этих деяний была Жанна Ланд, когда были ограблены вышеупомянутые церкви.)
Последующие поколения не оставили нам более подробной информации о судьбе Рагвальда, но судьба его спутницы Жоан Ланд в последующие месяцы отражена на страницах журнала «Tänkeböcker» . 7 марта появилась следующая запись:
(В тот же день главный судья Бенкт Карлссон допросил следующих уважаемых людей в присутствии мэра и совета: сначала Ника Хельсинга из Бергби, Эрика Ольссона из Оккельсты, Олаффа Нильссона из Кимсты, Олаффа Персона из Оккельсты, Педера Сиггассона из Лёвамры, Маттиса из Саксты, Ника из Хусби, Педера Эрикссона из Тадема, Лауренса из Эрсты, Хакуона из Лундби, Жоана из Лингу, Ханиса из Хусби, Лауренса из Вивельсты один (1), два, а затем в третий раз, защищали ли они Жоана Ланда или дело [против него] о грабеже, что он не мог быть соучастником в планировании и ограблении церквей в Вельтуне, Оркесте, Маркиме и Скепптуне вместе с Рагуальдом Одинскарлом. Затем все вышеупомянутые ответили, каждый сам за себя, что никто из (Если они хотели или могли защитить вышеупомянутую Джоан Лэнд от предъявленных обвинений.)
Неделю спустя, 14 марта 1485 года, в записях зловеще говорится:
(В тот же день Джоан Лэнд обратилась к главному судье Бенкту Карлссону, мэру и городскому совету с просьбой о помиловании, хотя его самого должны были казнить.)
Кража из церкви была одним из самых тяжких преступлений, известных позднесредневековому обществу, и часто упоминается в различных нормативных документах как особенно ужасное преступление. Показательным примером этого является датский случай 1471 года, когда человек по имени Ивер, находящийся под судом за преступление, якобы достал во время суда спрятанную облатку, вероятно, в надежде, что церемония публичного поедания поможет ему. Это поверье было полностью опровергнуто, поскольку его не только сожгли на костре, но и отрубили ему руки (2). Дело Рагвальда можно было бы считать более или менее обычным, если бы на суде не упоминалось конкретно древнескандинавское божество Один. Что же нам с этим делать?
Ранние исследования быстро отвергли это упоминание Одина как своего рода «заимствование»; то есть, на самом деле речь идет о сатанинской фигуре, созданной в позднем Средневековье, чей образ так часто украшает стены шведских церквей, как это хорошо видно в Уппланде, но теперь названной в честь домашнего божества, которое якобы не появлялось в скандинавской духовной жизни на протяжении веков (3). Эта точка зрения, безусловно, убедительна: в конце концов, есть и другие судебные дела конца XV века, в которых дьяволизм кажется наиболее очевидным ответом (например, суд над купцом Йенисом в 1478 году) (4). Давайте хотя бы на мгновение примем это «дьявольское» объяснение и представим, что оно нам говорит, помня о том, что история кратка и не должна быть перегружена нашим воображением.
Существуют определенные обстоятельства, касающиеся надписи, по которым мы, конечно же, можем в принципе согласиться, а именно: для некоторых людей в позднесредневековом Стокгольме имя «Один» должно было что-то значить. Этот момент не так тривиален, как может показаться. Во-первых, давайте рассмотрим тот факт, что мы имеем дело не с какой-нибудь деревней в отдаленной горной долине, где могло бы действовать правило «сохранения на периферии». Это Стокгольм XV века, шведский городской, космополитический центр торговли и политики, место со значительными зарубежными связями. И что важно, это город с крупным церковным центром, развивающийся на Риддархольме. Именно там, например, годом ранее (1483) типография Йохана Шнелля во францисканском монастыре ( gr åmunkeholmens kloster ) напечатала первую печатную книгу на шведском языке: Dyalogus creaturarum optime moralizatus . Оценки демографической ситуации в городе подтверждают этот факт, варьируясь от 6000 до 10000 жителей в позднем Средневековье (Шюк 142). Члены культурной элиты, работавшие на самых высоких уровнях городской судебной системы, активно вкладывали смысл в идею о том, что этот вор «служил» Одину. Учитывая работу Дианы Пуркисс о судебных процессах в Англии и то, в какой степени она рассматривает признания в колдовстве как диалоги, согласованные тексты или импровизированные представления, основанные на общих идеологиях и общем языке колдовства между обвиняемым и обвинителем, «дискурсы, которые кодировали совокупность знаний о колдовстве и чародействе» (Пуркисс 74-75), нам следует рассмотреть последствия ее аргумента для понимания этого процесса как коммуникативного события. Что бы значило для человека в Стокгольме XV века сказать, что он поклоняется Одину? Как бы эта информация была понята? Был ли Один кодовым словом для обозначения дьявола, которое действительно было широко распространено в Швеции XV века? Если замена имени христианского дьявола именем языческого бога действительно была распространенной практикой, то это имеет для нас важное значение. А если нет, то почему записывавший использовал именно это слово? Почему он просто не записал слово «действительно» использованное в признании и не написал просто «дьявол», «Сатана», «хин онде» или что-то подобное? Такие имена были более известны в то время, чем давно забытое имя языческого бога. Так почему же обвинения в адрес Одина возникли в позднем Средневековье?
Конечно, следует рассмотреть возможность того, что мы всё неправильно понимаем, что нет никакой связи между именем этого человека и скандинавским богом. В этом ключе рассуждает Джон Коусгард Сёренсен, убедительно отмечая, что все остальные скандинавские имена, оканчивающиеся на -kar, имеют ясное и понятное прилагательное значение [т. е. выражают пассивные качества]. Исходя из этого факта, он предполагает, что имя, возможно, изначально было прилагательным, *ōthinkār, означающим «har tilbøjelighed for raseri, galskab» (Сёренсен 116) [склонный к ярости или безумию]. Другими словами, хотя он и признаёт, что истинное значение имени может быть связано с тем же германским корнем, от которого происходит имя Один, он не считает, что бог на самом деле имеет какое-либо отношение к этому имени. Его аргумент убедителен, однако следует отметить, что Сёренсен фокусируется на диахроническом филологическом процессе, на развитии имени во времени. С другой стороны, нас интересует не история имени как часть антропономатики [изучения личных имен, рассматривающего их происхождение, формирование, распространение и природу], а скорее как система знаков в позднесредневековой Швеции, иными словами, как имя понималось и использовалось носителями языка в XV веке.
Пример 1: "Рагуальд Одинскарл", Стокгольмский стадион, серия "Танкебекер", свазек 3: 1484-1488, стр. 38
Пример 2: «Рагуальд Одинскарль», Стокгольмский городской архив, серия Tänkeböcker, том 3: 1484-1488, с. 58
Соответственно – то есть в наш культурный момент конца XV века – мы должны понимать это имя как явное обозначение того, кто поклонялся Одину или каким-то образом подчинялся ему. Во-первых, у нас есть свидетельство, к которому я вернусь чуть позже, о том, что этот Рагвальд служил Одину семь лет. Во-вторых, форма имени, которую мы имеем, – это не Óðinkárr, Odhenkarl или что-то подобное, а совершенно очевидно форма, содержащая второй падеж, Odin-s-karl. Эта форма может быть даже неологизмом [вновь придуманным или заимствованным словом], созданным в обратном порядке, как это было бы на основе знакомства с более традиционным именем, с которым имеет дело Сёренсен. Народная этимология, которая, по-видимому, изменила окончание на –karl « человек», здесь не уникальна и имеет параллели до XI века (5), но ни один пример не показывает форму имени Одина во втором падеже. Несомненно, даже если форма, задуманная действующими лицами, чьи слова и мысли были записаны средневековыми писцами, то есть даже если форма, от которой исторически происходит наше имя, действительно была Оденкарль или подобная, имя было переосмыслено, то есть народно этимологизировано до Одинскарля (а также Одинскарлля ), таким образом, чтобы однозначно указывать на связь с богом. Другими словами, наш документ демонстрирует активное и красноречивое осознание существования своего рода бога Одина в Швеции XV века. Подчеркивает этот момент и предоставляет дополнительные доказательства своеобразное и для нас очень важное существование третьего упоминания Рагвальда: на полях оригинального футляра 1484 года кто-то написал Раг (то есть Рад[уальд]), под которым другой рукой написал Оденс Рагвал .
Пример 3: «I margen: Rag[uald]; därunder har senera av en Annan Handtilskrivits: Odens Ragwal», Альмквист Хильдебранд и др. II:67
Я думаю, что эти, казалось бы, тривиальные заметки на полях действительно показывают, что здесь поставлено на карту: что бы ни думали о вопросе Одинскарла против Оденкарла, ясно, что «Оденс Рагвал» не имеет ничего общего с комплексным именем Ō ðinkárr (6). Все три формы этих имен указывают в одном направлении: некоторые жители Стокгольма XV века знали об Одине достаточно, чтобы не только назвать его в контексте суда, в основном касающегося краж в церкви, но и выразить его имя осмысленным и новым образом. Одинскарл и Оденс Рагвал имеют мало общего с anthroponymica suecana [шведской серией научных книг, посвященных изучению имен], как мы обычно понимаем этот термин. Здесь происходит что-то другое (7).
Важно отметить, что случай Рагвальда Одинскарла не является уникальным: восемь лет спустя перед стокгольмскими властями предстает еще один человек, обвиняемый в, казалось бы, аналогичных преступлениях и связях со старым языческим богом. 13 июня 1492 года Эрик Клауэссон был приговорен к сожжению на костре за отступничество, а именно за поклонение Одину.
(Сгоревший
В тот же день Эрик Клауэссон, слуга Ханса Перссона из Вермдё, родившийся в приходе Вендель, предстал перед нашим господином и военачальником и отказался [от своего признания], что он отрекся от Бога и всего сообщества святых во время девяти странствий по девяти четвергам вечером, когда он ходил против солнца по церковному двору и предавался дьяволу Одину за деньги (8). Он также признался, что украл у своего господина и спрятал деньги и значительное количество серебра, которые он заставил своих арендаторов перевести и спрятать. По этим причинам он был приговорен к огню – главная причина заключалась в том, что он согрешил против нашего Господа и Творца и своей собственной вечной души. И еще две вещи приговорили его к пыткам: колесо и веревка [т.е. повешение]. (Pie memorie. )
Конечно, следует остерегаться поспешных выводов из этого странно похожего примера поклонения Одину в том же регионе примерно в то же время. Как показала Олина Торвардардоттир на примере Магнуса Бьёрнссона (103-4 и далее ), или как демонстрирует знаменитый случай Мэтью Хоппкинса в Эссексе, один преданный своему делу демонолог-охотник на ведьм может в одиночку создать серьезную проблему и значительно запутать наборы данных (9). Более того, не исключено, что в обоих этих процессах мы видим навязывание или укрепление элитарного понимания дохристианских богов. Анализ материалов показывает, что в древнешведских текстах Один обычно упоминается двумя способами: как (часто сверхъестественный) бог, которому поклонялись древние шведы, и, часто в сочетании с этим значением, как объяснение названия дня недели. Характерные черты первого типа зафиксированы, например, в «Саге о Санкт-Филипсе» (часть «Форнсвенской легендарии » из Кодекса Буреануса):
(Филип проповедовал в течение 20 лет в «Ситии», как сейчас называется Швеция, от восточных земель до Эресунда. В конце концов язычники схватили его и отвели в храм в Упсале, заставив принести жертву Марсу, которого шведы называют Одином.)
Средневековые шведские авторы также знали, что названия некоторых дней недели — в частности, среды и четверга — были наследием их дохристианской религии. Так, переводчик-автор старой шведской легенды отмечает, что названия дней, используемые в Швеции, названы в честь языческих богов Тора и Одина (10). Шведский толкователь текста XIV века также выражает глубокое знакомство с этой идеей, когда пишет о названии среды и анализирует названия дней недели в связи с контекстом римского пантеона и такими вторичными источниками, как планеты:
(Пятый день язычники-римляне называли diem mercurii , а наши предки [называли его] Днем Одина в честь языческого царя Одина, потому что они поклонялись ему как богу, ибо в древности он был самым могущественным вельможей в стране.)
И это восприятие не исчезло с течением времени, поскольку все эти идеи повторяются в книге «Прозаиска XV века» (Klemming, Småstycken på fornsvenska 219–40), как это делали такие ученые, как Олав Петри (Петри II) до раннего современного периода.
Комментарий
1) Таким образом, подавляющее большинство этих мужчин родом из районов, где произошли указанные кражи. Города, представленные в списке, разделены следующим образом: из прихода Скепптун: Линг, Лёвамра и Оккельста; из прихода Сконела: Кимста и Тадем; и из прихода Марким: Бергби, Хусби, Лундби, Сакста, Вивельста и Эрста.
2) Понтоппидан II: 653-4.
3) Например, Брилиот пишет: «Мы также слышим о людях, которые отказываются от христианской веры и вместо этого покоряются служению дьяволу; князь тьмы появляется после имени Одина, что указывает на то, что более старая средневековая концепция древних богов как демонов не исчезла полностью. Так рассказывается о Рагвальде Одинскарле» (779).
4). och tagher tientisth ass fänddanom» (Альмквист, Хильдебранд и др. 148) [Дженис купец. В тот же день плотник Лауренс показал, что слышал, как купец Енис говорил картине, распятию, нарисованному на картине, которая висела на стене: Я долго служил тебе, теперь отрекаюсь от тебя и служу дьяволу.]
5) Кнудсен, Кристенсен и Хорнби: «En meget gammel Sideform er Othinkarl der forkommer paa Mønter fre II. Aarh og i Книга судного дня 1085,,» (II: 1056-57) [Параллельная форма очень старой даты — Othinkarl , что засвидетельствовано на монетах 11-го века и в Книге Судного дня. из 1085].
6) Кто-то может задаться вопросом, почему это написал кто-то другой? Почему было важно указать именно Оденса Рагвальда?
7) Обычно в условиях повышенной напряженности действуют и другие факторы. См., например, «Vadstena klosters minnesbok» в связи с 1484 годом , где сообщается, что в этом году в Стокгольме разразилась чума.
8) См. случай Биргитты Мартенс, которая признается, что трижды обошла кладбище против солнца («…jag haffuer iij resar gangit ansylis om kirkiogarden…» [Almquist, Hildebrand, et al. 333]) [Я трижды обошла кладбище против солнца]. Стоит отметить, что в приложении к Сёдервалу конкретно упоминается использование слова widerthagit и поясняется как «underkasta sig, överlämän sig åt (ngn)» (Söderwal and Ljunggren [Suppl] 1059) [подчиняться, сдаваться (кому-либо)].
9) Что касается инквизиторов Дакии, по сути, всего нордического региона, см. Бандлиен и Кнутсен, а что касается инквизитора Кнута Йёнссона в 1580-х и 1590-х годах, см. также Коллейн.
10) “Sua som manghe and r e dagha r som æn haua nampn af heþnom afguþum ok þo cristna dyrkt som oþens daghar ok þors daghar…” (Stephens and Dahlgren I: 61) [Это относится и ко многим другим дням, которые, несмотря на христианское поклонение, до сих пор носят имена языческих богов, например, День Одина (т.е. среда) и День Тора (т.е. четверг).
