֎ Разочарование: в порядке дискуссии ֎
Мне было трудно собраться и написать, наконец, эту статью, но её появление насущно необходимо: многие товарищи просили меня написать её, да и для меня самого она неотложна. Сознаюсь, я всё ждал, что это сделает кто-то из язычников «новой гвардии», но так и не дождался.
Речь идёт о разочаровании в методах и подходах религиозного познания неоязычников. Главным образом оно касается славянского родноверия [поскольку в его дискурс я сам вложил свою лепту], но в большей или меньшей степени то же самое можно сказать о любом европейском язычестве, да и о неевропейском тоже.
Я, наверное, последний человек, которого можно упрекнуть в какой-либо славянофобии — я доказал это своей деятельностью. И я надеюсь, что благодаря моей репутации к моим словам прислушаются родноверы и другие славянские неоязычники.
Современный человек, идя в язычество, если он не проходимец, ищет в нём идентичности и аутентичности. Ему нужно научиться правильно, в соответствии с определённой этнической традицией, смотреть на мир, правильно воплощать заповеданные ею принципы в свою жизнь [как на обряде, так и в миру] и, наконец, правильно согласовывать с ней свои чувства.
Но откуда он узна́ет как?
В традиционном обществе такой вопрос вообще не стоял: человек рождался и пеленался внутри живой традиции, впитывал её с молоком матери, воспитывался в ней, проходил тяжёлые, закаляющие дух и тело, переходные возрастные обряды, а ежели желал посвятить себе делам духовным, то искал авторитетного наставника, который сможет передать ему учение и духовные влияния [для простоты изложения выношу за скобки возможные сословные ограничения и предписания].
Традиционное общество — это прежде всего инфраструктура освобождения/пробуждения.
Непростительной банальностью было бы в очередной раз повторять, что традиции европейского язычества прерваны и первичные источники, из которых можно что-либо узнать о них, это письменные сочинения, написанные в большинстве случаев представителями откровенно враждебных конфессий.
Если бы большинство неоязычников осознали глубину трагедии, а не просто хранили знание о ней как об очередном занимательном историческом факте.
Поэтому позволю себе остановиться на этом обстоятельстве подробнее.
1. О бесполезности текстологии
Основой духовной стабильности является сочетание следующих составляющих:
• Священного Предания [= Традиции];
• Общины, практикующей наставления этого предания;
• Авторитетного духовного учителя (Гуру), находящегося в линии передачи учения и духовных влияний (Парампара), восходящей к Божествам и Первожрецам древности.
Предположим, некая традиция прервалась. У неё нету последователей и авторитетных духовных учителей, разбирающихся в ней, но зато есть тексты.
Любой, кто попытается восстановить традицию по одним лишь письменным свидетельствам, столкнётся с массой трудностей, ведь в них, вероятно, будет множество вставок, лакун, конъектур и ошибочных прочтений поздних переписчиков. Не зная контекста, не зная устного предания, читателю будут непонятны огромные куски текста: то, что стоит понимать метафорически, он будет понимать буквально, и наоборот.
Возможно, он столкнётся с несколькими гапаксами, значение которых не будет ясно из письменного контекста. А высшие уровни понимания текста, предназначённые для посвящённых, если таковые в нём заложены, для него будут и вовсе не будут доступны.
Чтобы применить эту ситуацию к нашим реалиям, нужно умножить её на то обстоятельство, что все письменные сведения о традиции были записаны внешними наблюдателями, относившимися к ней в лучшем случае безразлично, в худшем — резко отрицательно.
Сколько Богов поставил на своём капище будущий богоотступник Владимир Святославич? Шесть? Пять? А может семь? Это был уже устоявшийся в традиции перечень Божеств или его самодурная реформа? По какому принципу избраны Божества? И почему там не было Велеса? Велес и Волос, кстати, это имена одного и того же Бога или разные Божества? А может, Владимир поставил кумир одного только Перуна, а остальные в этом перечне — поздняя вставка? Или весь этот пассаж — переделка сюжета из переводной «Хроники» Георгия Амартола, где иудеи поставили шесть кумиров с Вельфегором во главе [ср. Перун] и одной-единственной Богиней Астартой [ср. Мокошь]?] Погибашетъ жизнь Даждьбожа внѹка — это про князя или про всю Русь? По какому принципу греческие Ἥφαιστος и Ἥλιος были переведены как С[ъ]варогъ и Даждьбогъ славянским переводчиком «Хроники» Иоанна Малалы? Упорядочены ли перечни славянских Божеств в поучениях против язычества? Если да, то каким именно образом?
Вместо того, чтобы постигать традицию через живую передачу, неоязычники, пытаясь ответить на эти и многие другие вопросы, занимаются текстологическим начётничеством, не понимая, что исходя из такого весьма ограниченного и испорченного материала при отсутствии традиционной герменевтики можно вывести огромное множество равновероятных логических обоснованных гипотез, которые, однако, все не могут быть одновременно верны.
2. О бесполезности фольклора и этнографии
Неоязычники уже давно усвоили, что христианизация — совсем не одномоментный процесс, и в народных обычаях сохранилась масса языческих пережитков.
Совсем наивные полагают, что достаточно взять фольклорные тексты, заменить в них имена христианских святых на языческих Божеств — и перед ними как будто слетит пелена с почти нетронутой временем дохристианской традиции. Те, кто посмышлённее, понимают, что дело обстоит гораздо сложнее, и народные верования на самом деле представляют из себя сложно сплетённый пучок славянского язычества, инородных заимствований, своеобразно понятого канонического христианства и различных христианских ересей, где отделить одно от другого совсем никак невозможно.
Крестьянский обычай, лишённый покровительства авторитетных духовных учителей, неизбежно деградирует и начинает впитывать в себя, словно губка, самые дикие суеверия, с которыми соприкасается, независимо от их происхождения. Последователям «этнографического язычества» для большей органичности следовало бы, пожалуй, опираться не на крестьян позапрошлого века, а на верования современных бабок, представляющие из себя смесь коммунистического воспитания, дурно понятого православия и ещё Бог весть какой шизотерики — эту «традицию» они могут воспринять во всей полноте от живых носителей, и нету нужды охотиться в антикварных лавках за неоцифрованными этнографическими сборниками XIX в.
Следует опровергнуть также устоявшееся мнение о светских учёных как об объективных исследователях по сравнению с христианскими проповедниками более ранних веков: учёный-этнограф является таким же внешним наблюдателем по отношению к традиции. Он собирает, обобщает и анализирует материал исходя из чисто научных методов и подходов, никак не считаясь с мнением своего «объекта исследования».
Сам крестьянин тоже не всегда честен с учёным: многие знахари никому свои загово́ры не расскажут, ибо свято убеждены, что чем больше людей знаёт загово́р, тем он менее действителен [кстати, это полезно было бы знать при работе с загово́рами из опубликованных рукописных сборников], поэтому сообщат этнографу либо уже утратившие силу, либо сочинённые на ходу, а потому заведомо нерабочие слова.
Другой момент, о котором забывают неоязычники, это локальность народных обычаев. В самом деле, «общеславянское» — это скорее фикция, чем действительность.
В действительности же представлены обычаи отдельной волости, уезда, села и т.д.
Переход же на столь высокий уровень обобщения как общеславянский позволяет придумывать безграничное количество «язычеств» из обломков реальных локальных обычаев, в зависимости от прихотей и желаний отдельно взятого неоязычника, что больше напоминает создание фэнтези-вселенной, чем формирование традиционного мировоззрения. На выходе получается симулякр, не имеющий отношения к реальности.
Кто-то может постараться реконструировать праславянский обычай на основе показаний этнографии. Возможно, он даже в этом преуспеет. Но зачем ему праславянский обычай, если он живёт не на территории славянской прародины, а где-то, где скорее всего совсем другие духи? А даже если он живёт в том месте, где зарождался славянский обычай, то зачем ему нужен праславянский реконструкт, если у этого региона и так есть свой этнографический обычай? Реконструкция здесь оказывается совершенно лишним элементом.
И что мы будем делать с подделками? Фальсификации в области фольклора — дело совсем не редкое. Не все из них быстро опознаются, а некоторые, даже будучи разоблачёнными, до сих пор продолжают цитироваться в научной литературе. Можно вспомнить хотя бы известия Древлянского о белорусской мифологии, на которые ссылаются даже такие мэтры, как В. Н. Топоров, Вяч. Вс. Ива́нов и Е. Е. Левкиевская.
Хочет ли в здравом уме кто-либо из неоязычников основывать свою веру на псевдофольклорных выдумках, сочинённых с той или иной корыстной целью?
3. О бесполезности сравнительной мифологии
Сравнительное языкознание, сформировавшееся в XIX в., заложило основания для сравнительной мифологии. И всё, казалось бы, просто: сравнить две родственные традиции, исторически не пересекавшиеся друг с другом, и выявить общее — вот и готова прамифология. Классическая мюллеровская школа оперирует также показаниями лингвистики: есть этимологические [напр. родственные имена Божеств] и тематические [напр. Боги-Громовержцы в разных традициях] когнаты. Самые сильные реконструкции — когда этимология и тематика совпадают вместе, хоть это и встречается нечасто.
Однако на деле всё сложнее.
Во-первых, рассуждая о том, какие народы в древности контактировали друг с другом, а какие — нет, компаративисты, как правило, учитывают только сведения письменных источников, и не обращают внимание на показания археологии и генетики, а также не допускают, что наше представление о связях между традициями может со временем измениться.
Так, сейчас достоверно известно, что в бронзовом веке Балтика была связана сильными торговыми связями с Югом: северный берег, где жили прагерманцы, в основном торговал к Микенской Грецией, а южный, на котором обитали прабалтославяне, с Анатолией. Об этом свидетельствует ряд археологических находок от скандинавских петроглифов, практически идентичных микенским рисункам того же времени, до статуэток Баала, найденных в Литве. Поэтому, в частности, германо-балто-славяно-греческие мифологические параллели и выеденного яйца не стоят в вопросах реконструкции той же праиндоевропейской мифологии.
К тому же, далеко не все народы, с которыми могли контактировать наши предки, оставили после себя письменные источники или живых продолжателей своих традиций со своим фольклором, поскольку ассимилировались в других народах. Поэтому об их традиции, которая могла оказывать влияние на традиции наших предков, мы ничего не знаем и знать не может. А это всё сказывается на реконструкции.
Во-вторых, не все элементы традиции поддаются реконструкции в принципе, поскольку могли сохраниться либо в одной традиции и отсутствовать в других, т. о. за неимением сравнительного материала они не учитываются вообще, либо же не сохраниться ни в какой их традиций вовсе.
Любая реконструкция будет менее полной чем любая из живых традиций — при условии добросовестности реконструкции, сделанной в строгом соответствии со всеми научными методами. Поэтому-то реконструкционисты заполняют лакуны весьма сомнительными устаревшими или маргинальными гипотезами, которые никем из разбирающихся в вопросе людей всерьёз вообще не воспринимаются.
Это можно сравнить с реконструкцией т. н. «динозавров»: любой, хоть немного интересовавшийся темой, знает, что раскопанного палеонтологического материала недостаточно для полного представления о том, как они выглядели, поскольку в ископаемых находках многое просто не сохранилось. Поэтому образ «динозавра» в иллюстрациях книг или популярных фильмах во многом строится на фантазиях тех или иных художников и имеет весьма косвенное отношения к реальным ископаемым мифологическим существам.
Компаративисты берут бедренную кость из «Ригведы», челюсть из «Старшей Эдды», прикручивают всё это стальной проволокой к славянскому фольклорному черепу XIX в. в надежде, что этот Франкенштейн сейчас задышит, обрастёт плотью и побежит. Но он не задышит. Потому что это просто гипс и мёртвые кости.
В-третьих, зачастую в реконструкции не учитывается, что те или иные теонимы, формулы, мифы, ритуалы и прочее могли возникнуть у разных народов, особенно, если это родственные народы, независимо друг от друга. Например, у большинства индоевропейских народов известен обряд трупосожжения. Сторонники реконструкции без труда отнесли бы его к числу праиндоевропейских, если бы из археологии со всей ясностью не следовало, что праиндоевропейцы хоронили своих умерших в курганах.
Одна из таких сомнительных параллелей попала, пожалуй, во все академические работы по индоевропейской мифопоэтике: на основании того, что формула «неувядающая слава» встречается как греческой, так и в древнеиндийской традициях, её возводят к праиндоевропейскому состоянию. Загвоздка только в том, что в древнегреческой литературе она встречается только один раз у Гомера, что похоже на авторскую формулировку, и только сильно позднее него получает своё распространение. Однако, даже если признать аутентичность этой формулы следует учесть, что рядом лингвистов греки и индоиранцы объединяются в одну греко-арийскую подгруппу, входящую в индоевропейскую семью. В таком случае узкие греко-индоарийские параллели не имеют ценности для праиндоевропейской реконструкции. Мне могут возразить, что сегодняшние археологические и генетические данные скорее опровергают эту гипотезу, чем подтверждают её, но это только подтверждает тезис о зыбкости данных лингвистики, генетики и археологии, поскольку в любой момент маятник может качнуться в другую сторону.
В-пятых, этимологические когнаты зачастую бывают малодостоверными, потому что у тех или иных понятий существует множество равновероятных этимологий, и не все из них предполагают когнатность этих понятий в нескольких традиций. К тому же, сакральная лексика часто подвержена табуированию и разным нерегулярным фонетическим изменениям, что затрудняет их этимологизацию. Также не существует никаких гарантий, что та или иная этимология не будет пересмотрена.
Впрочем, проблемы лингвистической реконструкции — весьма обширная тема, заслуживающая отдельной статьи.
Что касается относительно достоверных этимологичных когнатов, то они, как правило, сильно разнятся тематически, что относит реконструкции прамифа в область малообоснованных фантазий. К примеру, можно вспоминть «классический» праиндоевропейский миф о *Mónus'е и *YémHos'е.
В реконструкции они — братья-близнецы и прародители человечества. Имя первого дословно означает ‘человек’, а второго — ‘близнец’. *Mónus убивает *YémHos’а и из частей его тела создаёт людские страты и/ли мир. *Mónus становится первым жрецом, а *YémHos — первым умершим и владыкой Загробного Царства.
На чём базируется эта реконструкция?
В скандинавской традиции есть Имир, инеистый великан, из тела которого Один, Вили и Ве создали вселенную, в индийской — Яма, Первопредок, отказавшийся от своего бессмертия, совершив первое [само]жертвоприношение, и ставший владыкой Загробного Царства. Роль существа, из чьего тела создаются варны и вселенная, отводится Пуруше. Имена Имира и Ямы предполагаются как когнаты [хотя, говоря со всей лингвистической строгостью, для объяснения этимологии Имира нету необходимости привлекать древнеиндийского Яму, потому что его имя без трудностей объясняется на почве древнескандинавского языка, см. ymir ‘шум’], к ним также присоединяется Рем из известной римской истории про Ромула и Рема [начальное r объясняется якобы влиянием имени его брата].
Древнеримский писатель Тацит упоминает Маннуса, первого человека в германской мифологии, сына Туисто. Имя последнего обычно толкуют как ‘двойной’, что позволяет связать его с Имиром, который уже связан с Ямой. В ведийской традиции Ману — прародитель человечества, с которым не связаны какие-либо особые характеристики. Уже в поздний период развивается представление о 14 Ману, правителей Земли, которые появляются в начале каждой кальпы [одна кальпа — временной промежуток в 1000 махаюг].
И, наконец, есть Ромул, убийца Рема, чьё имя не является когнатом Маннуса и Ману.
Такой разнообразный материал представляет возможности для множества реконструкций. Например, имена Имира и Ямы означают ‘близнец’, но в скандинавском мифе его близнечество никак не объясняется, а в ведийском — у него есть сестра-близнец Ями. Зачем привлекать сюда римскую историю, если можно реконструировать пару *YémHos и *YémHih₂? Тогда в мифе о первых людях хотя бы появится женщина. Или можно на основе германского мифа [в передаче Тацита] реконструировать *Mónus’а как сына *YémHos’а.
Неудивительно, что Брюс Линкольн [ученик, к слову, Мирчи Элиаде], предложивший это реконструкцию, в итоге разочаровался в индоевропеистике как таковой и стал одним из самых её яростных критики вообще.
В-шестых, наличие реконструкции создаёт лазейку, для того, чтобы игнорировать то, что реально известно о традиции, и навязывать ей свои представления. Допустим, на основе разных индоевропейских традиций был достоверно реконструирован тот или иной миф, но у славян его нету. Он не сохранился, потому что был забыт в результате христианизации? Или же, быть может, он был по тем или иным причинам утрачен традицией ещё в дохристианское время, и в славянскую мифологию он совсем не вписывается?
При этом зачастую, как показывает практика, более тщательное изучение источников может поставить имеющуюся реконструкцию под сомнения. Дюмезилевская теория, например, строится на покровительстве тех или иных Божеств тем или иным социальным стратам. И такое соответствие действительно находится в «Брихадараньяка-упанишаде».
Проблема лишь в том, что там варнам соответствуют совсем не те Божества, которых следовало бы ожидать по Дюмезилю:
Поистине, вначале [всё] это было одним Брахманом. Будучи одним, он не расширялся. Он сотворил ещё лучший образ: Кшатру — тех, кто кшатрии среди Богов: Индру, Варуну, Сому, Рудру, Парджанью, Яму, Мритью, Ишану. Поэтому нет ничего выше кшатры.
[...]
Всё же он не расширялся. Он сотворил виш — те породы Богов, которые обозначаются по группам: Васу, Рудры, Адитьи, Вишвадевы и Маруты.
Всё же он не расширялся. Он сотворил варну шудр [в образе] Пушана. Поистине, эта [Земля] — Пушан, ибо Она питает всё сущее.
[Брихадараньяка-упанишада. Раздел Мадху. Первая глава. Четвёртая брахмана. 11-13]
В то время как в реконструкции Дюмезиля Варуна, например, связан с брахманами, маруты и рудры — с кшатриями и т.д.
Другой пример: Колесо Года, на котором строится большинство календарей неоязычников. Идея, согласно которой в году есть 8 праздников с приблизительно равными интервалами между ними: солнцестояния, равноденствия и промежуточные даты между ними.
Выглядит стройно и логично, но ознакомление с реально известными календарями показывает, что в них нету такой стройности и симметрии дат — настоящая жизнь не терпит сухой логики. В отдельных традициях некоторые из «важнейших солярных праздников» вообще не представлены: может отсутствовать, к примеру, осеннее или весеннее равноденствие.
Сведения германской, славянской, индийской и ряда других традиций показывают также в основе своей архаичные языческие календари были лунарно-солярными: праздновались не сами солнцестояния/равноденствия, а следующие за ними новолуния/полнолуния.
Заканчивая эту часть, скажу пару слов об археологии. Действительно, археологические памятники, оставленные носителями традиции, в каком-то смысле могут заменить письменные источники, из них можно извлечь некоторые полезные сведения, наверное, даже более достоверные, чем компаративистские реконструкции.
Однако здесь тоже есть проблемы.
Во-первых, без живой традиции мы не можем быть уверены, что правильно проинтерпретировали доставшиеся нам памятники.
Во-вторых, не всегда ясна атрибуция тех или иных памятников, и она со временем может меняться. Можно вспомнить известный символ «Руки Бога», ставший основным у польских родноверов, взятый с сосуда пшеворской культуры, которая современными археологами однозначно считается германской, а не славянский.
В-третьих, не стоит забывать о подделках в археологии, которые далеко не всегда сразу разоблачаются. К тому же, методы археологии постоянно совершенствуются, и нету гарантии, что многие памятники, считающиеся подлинными, не могут оказаться подделками в дальнейшем.
4. Возможные возражения
Иные возразят: я разбираю, мол, разные методы отдельно, в то время как именно комплексный подход даёт наиболее близкое к правде представление о традиции и позволяет объяснить всё наименее противоречиво, без умножения сущностей.
Это имеет смысл, если говорить о сугубо теоретическом академическом подходе, но ведь верующим традиция нужна не для того, чтобы вскрыть себе вены бритвой Оккама. К тому, как, как уже было сказано выше, скудость имеющегося материала позволяет собрать множество внутренне непротиворечивых реконструкций, которые не могут быть одновременно истинным по второму закону логики.
Другие скажут: я рассматриваю, мол, лишь внешние формы, а не саму суть. Какая разница, дескать, кого считать Богом Неба — Сварога, Дива, Перуна или кого-нибудь другого, если важна сама идея Небесного Отца?
В таком случае, если формы не важны, было бы интересно узнать, почему эти люди, как правило, не приемлют творчество А. И. Асова. Казалось бы, в его «Книге Коляды» более-менее все мотивы взяты из настоящего фольклора, от автора здесь лишь перемиксовка этих мотивов и связь их с теми или иными именами, зачастую выдуманными.
Или по-другому: у нас есть множество слов, которым мы можем назвать родного отца, каждое из которых имеет свой оттенок и уместно в разных контекстах — отец, родитель, батя, батюшка, тятя, папа и т. д. Но можем ли мы назвать его, к примеру, братом, сыном или мамой?
В конце концов, не являются ли в таком случае «всего лишь формой» сами славянские имена? Почему бы не выбрать тогда скандинавскую или индийскую, к примеру, форму?
Наверное, если люди обращаются к славянской традиции и претендуют на преемство с ней, используют те же имена Богов, что и тысячи лет назад, а не создают новую традицию с нуля, то формы для них всё же важны.
Они могут сказать, что для традиции нормально изменяться, приведя в примеры греков и индийцев. Но в этих случаях мы наблюдаем естественное развитие живой традиции, а не попытку восстановить умершую традицию на основе отражений в кривых зеркалах авраамизма и секулярной науки. Не говоря уже о том, что постулируемое «развитие» и «изменение» является только интерпретацией внешних наблюдателей, главным образом учёных, исходящих из антитрадиционных эволюционистских соображений. Для самих носителей традиции не происходит никакого «развития» или «изменения», но только раскрытие уже имеющегося в традиции — по мере уменьшения дхармы в мире и ухудшения интеллектуальных способностей человечества, что требует более детальных пояснений.
Зачастую неполнота традиции может восполняться различного рода «костылями». В роле таких «костылей» могут выступать неоплатонизм, разные направления индуизма, викка, интегральный традиционализм и т.д. Это приводит к тому, что человек начинает видоизменять традицию под себя, под условную «примордиальную традицию» и игнорировать не нравящиеся ему сведения о ней как поздние искажения и деградацию. Зачем, спрашивается, нужна тогда ущербная традиция с «костылями», если есть полноценные традиции?
Всё это, право слово, напоминает историю с недавним «восстановлением» вымершего вида лютоволков, когда из окаменелостей собрали остатки ихнего ДНК и пересадили их фрагменты в клетки серого волка. По итогу получился никогда не существовавший вид, лишь внешне, возможно, напоминающих лютоволков, и, к тому же, вряд ли жизнеспособный.
Наверное, самые честные из неоязычников заявляют о себе как о представителях новых «традиций».
В таком случае возникает вопрос об источнике этих традиций. Были ли они действительно вдохновлены трансцендентным источником? Или они являются мороком злых духов, психическими расстройствами и больными фантазиями? Каким образом можно это проверить?
Без строгой системы координат «личный гнозис» [одно из любимых понятий неоязычников] легко превращается в неконтролируемый и опасный психоз.
Автор этих строк знавал одного слабоумного мальчика, выросшего в кришнаитской семье. В итоге он впал в прелесть и совершенно искренне стал считать себя выше Богов, а Кришну — несправедливым диктатором, которого он должен свергнуть после распада своего физического тела, когда его душа окажется в нетварном сиянии и сможет найти источник вечной энергии, из которого питается Кришна, заточить его в темнице и самому стать Верховным Господом, чтобы править вселенной, но уже справедливо. Такова цена ошибки в метафизике. Когда пытаешься взломать систему без ключей, которые даёт только живая традиция, она тебя просто раздавит.
Менее самоуверенные заявляют о том, что они просто конструируют традицию. На этом погорели все попытки построить альтернативу родноверию. Вообще сама мысль о том, что можно самому взять и создать традицию понятна скорее в контексте аналитической психологии, секулярного религиоведения или социологии, но не внутри мировоззрения религиозного человека. Такой конструктивизм, откровенно или подспудно, на самом деле присущ большинству неоязычников: «вот тут мне не нравится, тут по-другому кажется, а это я праздновать не буду, тут мне по смыслу не нравится, а это какая-то дикость и варварство, мы же в современном мире живём, а это вообще вырождение традиции, но я-то знаю как правильно, сейчас сделаю как надо, выбрав из всего многообразия моих источников от фольклора и этнографии до неоплатонизма и адвайты то, что мне лично нравится».
Как в супермаркете продукты выбирать.
Но метафизические законы — и об этом говорят все настоящие традиции — не менее строги, чем физические, если не более, и цена любой, даже малейшей ошибки, очень велика.
5. Что делать?
Я понимаю, что человеку, который годами, а то и десятилетиями строил своё мировоззрение на неоязычестве, сложно принимать всё вышесказанное. Это разочаровывает. Шокирует. Выбивает почву из-под ног. Я сам через это прошёл. Больно осознавать, что мы не можем воссоздать родную веру. Но крушение иллюзии — первый шаг к решению проблемы, которое я постараюсь предложить.
Текст выше был сознательно написан в рамках мейнстримных неоязыческих представлений, поскольку основная цель состояла в том, чтобы показать внутреннюю противоречивость этого дискурса. Однако для того чтобы действительно решить проблему, необходимо выйти за его пределы и разобраться в ключевой подмене, на которой он основан.
Речь идёт о смешении понятий «традиция» и «обычай», однако необходимо хорошенько уяснить, что Традиция на самом деле существует только одна, и она заключается в передаче духовных влияний и знания метафизических принципов, которая происходит в закрытых эзотерических организациях, и по определению не является «народной» и «общедоступной». Народные же обычаи в лучшем случае могут быть лишь экзотерическими производными от традиции, приспособленными к реалиями определённого времени, места и обстоятельства.
Традиция — константа, обычай — переменная.
Можно сказать, что обычаи, все эти народные песни, вышивки на рубахах и прочий фольклор — это скорлупа. У неё важнейшая функция: она защищает суть. Скорлупа может быть совершенно разной формы, цвета или текстуры в зависимости от того, в каком климате выросло дерево.
Невидимая передача духовного влияния, сама инициация — это ядро. Это то, что даёт основу всей жизни. Если неоязычник берёт фольклорную скорлупу и сажает её в землю — дерево не вырастет, сколь бы он ни поливал это место.
Сам по себе обычай, лишённый контекста, для которого он предназначен, лишён какой-либо ценности. Неоязычники же, делая упор на [ре]конструкцию обычаев — потому что не могут либо не желают пройти инициацию в какой-либо из традиционных организаций — ставят телегу впереди лошади, поэтому их деятельность может быть описана как псевдоинициатическая, а в некоторых случаях даже как контринициатическая. Возможно, они думают, что рано или поздно на основе эзотерики эзотерическая традиция сформируется сама собой, но опыт показывает, что традиция от сырости не появляется.
В лучшем случае они могут рассчитывать на мистический, а не инициатический опыт, но такой опыт крайне редок, пассивен, спонтанен, сложен к удержанию и невозможен к передаче далее. Это к вопросу о «самоинициации».
Своё нежелание получать инициацию в какую-либо из традиционных организаций неоязычники оправдывают тем, что инициация, мол, это просто формальный обряд, сравнимый с переходными возрастными обрядами [масла в огонь подливает то, что последние часто называются «инициатическими» в академической литературе, что совершенно неверно, поскольку в таком случае инициированными следует считать почти всех членов общества, тогда как подлинная инициация характерна для эзотерических организаций].
Они не понимают, что инициация — не бюрократическая формальность вроде получения паспорта, но длительное обучение сокровенным доктринам и — что гораздо важнее — передача духовных влияний от учителя.
В качестве «уважительной причины» может указываться то, что не сохранилось славянских/германских/каких-либо-ещё традиционных инициатических организаций, а истинный язычник должен следовать своей народной вере, и если уж она в силу тех или иных обстоятельств в своём современном состоянии ущербна, то такова его доля, и он должен нести свой крест.
Это сродни тому, как если бы некто ездил только на старом «Запорожце» или «Ладе Калине», которая ломается на каждом километре, ввиду того, что он по своему происхождению восточный славянин, и должен поддерживать отечественного производителя. Если ваша цель — доехать из пункта A в пункт B вы берёте работающую, надёжную, а не «родную» машину.
В действительности, строгая привязка т. н. «язычества» к этничности является продуктом эпохи национального романтизма, а в конечном же итоге восходит к христианской пропаганде, рисовавшей соломенное чучело вместо настоящего «язычества».
Слово «язычество» доставляет больше неудобств, чем пользы, поскольку не имеет определённого денотата, и может применяться как к реальным доавраамическим традициям, так и к карикатурным представлениям о них, свойственным христианам, мусульманам, иудеям и светским учёным, на основе которых строят свои представления неоязычники. Строго говоря, это даже не термин, и проще от него вовсе отказаться.
Практика показывает, что в любом времени и пространстве, где находился более чем один народ, происходил тесный контакт, приводивший на уровне простонародья к грубому синкретизму, т. е. бездумному смешению разнородных элементов, а на уровне элиты — к тонкому синтезу, т. е. к распознанию изначально единого и общего. Нередко представители одной этничности могли вступать в культы инородных Божеств, что было совершенно нормальным. Здесь можно вспомнить хоть эллинских философов, получавших инициации в Египте или на Ближнем Востоке, хоть распространение индуизма на огромные территории вплоть до Индонезии, населённые, понятное дело, неарийскими народами. Потому что «язычники» древности не смотрели на своих Богов как на импортозамещение, а на метафизику — как на этноориентированную фэнтези-вселенную.
Сходство между разными традициями должно объясняться в первую очередь именно единым метафизическим истоком, а не развитием из какой-либо исторической традиции, которая далее дробилась и почковалась на более мелкие [что возможно, но совершенно необязательно], и не сходством человеческой психологии [потому что мозги людей разных пород устроены по-разному].
Единственный контрпример, который я слышал от сторонников сугубо этнического «язычества» — это история скифского мудрецами Анахарсиса, убитого своими за почитание Кибелы. Однако это — единичный пример, к тому же известный явно не из первых и даже не из вторых уст. В действительности Анахарсис сделал наверное самую «языческую» вещь, которую он мог сделать: дал обет почтить Богиню, если та сохранит его живым и невредимым, и сдержал его. Наконец, мать Анахарсиса была эллинкой, поэтому даже с этнической перспективы культы, принятые в Элладе, не были ему полностью чужды. Вероятнее всего, убили Анахарсиса прежде всего из-за политических мотивов, учитывая, что он сам принадлежал к царскому роду, а «религиозный» мотив его убийства был добавлен в историю скорее всего в виде греческой байки о диких северных варварах-скифах.
Между строк стоит хорошенько уяснить, что данный синтез отличается от грубого синкретизма между разными традициями, которым любят играться неоязычники, тем, что все вышеперечисленные не читали про культы Исиды или Кибелы сугубо в книгах, но общались с носителями традиций, проходили инициации и участвовали в мистериях.
Итак, что же нам делать?
Для начала, на мой взгляд, нужно определиться с приоритетами.
Если для вас важны народные обычаи, культура и прочие этно цацки-бряцки, а метафизическое и трансцендентное вас не волнует, тогда можно спокойно заниматься исторической реконструкцией или фольклористикой, не строя из этого квазирелигиозность, дабы не обманывать себя и окружающих.
Если же вас интересует всё, что связано с Духом, вам нужно прежде всего получить инициацию в какой-либо из традиционных организаций. Затем, если для вас это важно, после постижения традиции её можно локализировать под вашу этническую культуру.
Хотя выбор традиции [если здесь применимо понятие выбора] зависит от ваших склонностей, предпочтений и возможностей, я имею некоторые соображения в пользу недвойственных направлений индуизма [при всей условности самого понятия «Индуизм» (Хинду Дхарма — Арья Санатана Дхарма)].
Во-первых, Адвайта и течения, произошедшие от Адвайты — это чистая, чистейшая метафизика, без каких-либо загрязнений и влияний низших сфер — это обусловлено чистотой передачи традиции.
Во-вторых, собственно, та самая чистота и прозрачность инициатической преемственности, прослеживаемая до глубокой древности, в отличие от многих других организаций, претендующих на неё. В частности, я не сильно верю в якобы существующую сегодня т. н. «Западную традицию». Все эти «герметические», «пифагорейские» и прочие «розенкрейцерские» ордена, якобы долгое время существовавшие в подполье, и вылезшие на белый свет в последние несколько веков, не вызывают у меня доверия, хотя я общаюсь с людьми, которые идут этим путём, и прекрасно знаю их позицию. То же самое касается масонства, которое, хотя и сохранило определённую инициатическую преемственность, значительно выродилось к настоящему времени.
В-третьих, несмотря на всё то, что я выше писал о вторичности культурного фактора по отношению к традиции, я не считаю возможным полностью списывать его со счетов, и полагаю, что действительно лучше следовать более культурно близкому пути. Все мои многолетние исследования тех крупиц, которые остались от религии славян, включая ещё неопубликованные, показывают, что из всех живых сегодня традиций она ближе всего именно к индоарийской. Поэтому для славянина из всех возможных опций наиболее культурно близкой и комфортной будет традиция именно в её индийской форме.
Некоторое время я также рассматривал буддизм ваджраяны как своего рода «индуизм на экспорт» [тем более, что я неоднократно получал свидетельства носителей традиции о том, что они не делают принципиального различия между своей традицией и хинду тантрой], более доступный белому человеку, в отличие от якобы «закрытого» индуизма.
Я до сих пор считаю, что этот путь возможен для определённых людей в определённых обстоятельствах, но стоит заметить, что ваджраяна по сравнению с индуизмом утратила некоторые важные метафизические элементы. Например, это касается знания санскрита, очень важного для традиции, но слабого у тибетских монахов, а также утраты кода матрики, без понимания которого стираются важные аспекты смыслов биджамантр.
Помимо прочего, индуизм не настолько закрыт, как это кажется на первый взгляд, хотя для посвящения нужно приложить определённые усилия, но это совершенно нормально, так и должно быть в любой нормальной традиции.
Мне могут возразить, мол индуизм уже не тот, что был в эпоху Вед. Это утверждение содержит в себе крупицу истины — индуизм переживал определённые реформы и нововведения — но в целом оно скорее ложно, чем истинно, и проистекает из профанных академических работ, авторы которых не учитывали традиционную герменевтику Вед. Но дело даже не в этом, а в том, что наличие непрерывной инициатической цепи преемственности делает историческую эволюцию внешних форм и символов сугубо второстепенным вопросом.
Следовать за живой традицией — это как взаимодействовать с живым деревом. Оно могло искривиться, поменять форму кроны. Одни ветви отсохли, другие выросли — но какое это имеет значение, если по его стволу из корней прямо сейчас текут живые соки?
* * *
На момент написания этого текста я не имею никаких посвящений [но я над этим работаю], поэтому не имею права причислять себя к какой-либо конкретной традиции и писать от её имени. Я стараюсь двигаться в рамках индуизма в той мере, в которой это возможно непосвящённому.
Я не могу сказать, что я сменил или собираюсь сменить традицию, потому что у меня и не было традиции, к которой я относился. Это в лучшем была лишь ролевая игра.
Людям без инициации вроде меня я могу посоветовать в первую очередь детально изучить работы авторов традиционалистского направления, главным образом Р. Генона и А. Кумарасвами [Ю. Эвола, популярный в неоязыческих кругах, слишком сентиментален и вообще фантазёр — его я не советую, он переоценён]. У нас так повелось, что в отсутствие своей традиции мы смотрим на традиционализм как на своего рода «затычку», заменяющий традицию, и плодим химеры типа «языческого традиционализма». В то время как традиционализм должен быть в лучшем случае своего «пайдейей», подготовительным этапом перед входом в настоящую традицию, потому что труды этих авторов в первую очередь объясняют необходимость и безальтернативность инициации, а также, что это такое, кому, почему и зачем она нужна.
Что это значит для политики канала?
Главным образом то, что я сосредоточусь на действительно важных вещах — на вопросах метафизики и всего, что к ней прилагается, с упором на индуизм и работы выше перечисленных авторов-традиционалистов. Тем не менее, я буду продолжать писать о славянах, других западных индоевропейских традициях и сравнительной мифологии — несмотря на представленную выше критику существующих сравнительно-мифологических методов, я не считаю её совершенно ненужной, но она нужна главным образом в терапевтических, педагогических целях, чтобы показать, что многое из того, что нам в том же индуизме кажется чужим и непонятным, является лишь хорошо забытым родным и исконным. Своим. Тем более, что обращение к индийскому материалу, который я ранее откидывал как якобы «поздний» и «неиндоевропейский» прояснило многие вещи в тех фрагментах, которые до нас дошли из славянской религии.
Я бы мог и дальше заниматься сугубо родноверием и рассказывать о том как всё прекрасно со славянским язычеством. Это несложно, это не требует много ума и усилий — нужно просто немного эрудиции и фантазии, и ты уже можешь выглядеть как гуру. Возможно, это было бы для меня даже выгодно, учитывая, что я уже построил свой образ и имя на родноверии. Но это был бы обман, на который пойти мне не разрешает моя интеллектуальная честность.
Автор Велигор (अर्कांश ) https://t.me/arkamsha
